Репортер поминутно делится своими воспоминаниями о том, как она оказалась в ловушке в Сенате 6 января.

Грейс Сегерс из CBS News была в пресс-галерее Сената, когда бунтовщики захватили здание, и по мере того, как разворачивался хаос, ее перетасовывали с сенаторами.

Спикер Палаты представителей Нэнси Пелоси, штат Калифорния, и вице-президент Майк Пенс исполняют обязанности на совместном заседании Палаты представителей и Сената, созываемом для утверждения голосов Коллегии выборщиков, поданных на ноябрьских выборах, в Капитолии в Вашингтоне, среда, 6 января. 2021 год, за несколько часов до того, как бунтовщики штурмовали здание Капитолия. (Кевин Дитч/Пул через AP)

Я был в сенатской галерее печатной прессы, когда начался настоящий ад.

Как репортер CBS News, освещающий работу Сената 6 января, моя работа была простой. Электроника запрещена в зале Сената, а камеры C-SPAN направлены только на помост в передней части зала и на того, кто в данный момент говорит.

Моя задача — как и во время судебного процесса по делу об импичменте в прошлом году — заключалась в том, чтобы сидеть в зале Сената и делать записи о том, что происходит.

Кто болтал, кто делал заметки, кто ерзал, кто говорил по телефону. Мне нравится думать об этом как о измерении «вибрации» в камере, и мои регулярные обновления электронной почты остальной части бюро новостей CBS сводились к «проверке вибрации». Я проводил около получаса в комнате, а затем возвращался в галерею прессы, чтобы сделать массовую рассылку на CBS о том, что происходит внутри.

Галерея печатной прессы представляет собой серию комнат, которые выходят на балкон с видом на зал Сената. Представьте себе камеру в виде аквариума. Дно аквариума — это пол комнаты на втором этаже Капитолия; здесь встречаются сенаторы. По краям камеры на третьем этаже здания есть балконы — край аквариума. У представителей прессы есть одна сторона аквариума, полностью принадлежащая нам, и они могут смотреть через край балкона и наблюдать за разглагольствующими субъектами внизу.

Еще до того, как бунтовщики захватили здание, я почувствовал волнение в аквариуме. Снаружи демонстранты кричали и угрожали насилием. Внутри несколько сенаторов спокойно выступали за то, чего хотели демонстранты, — за попытку отменить выборы.

Обычно я иду пешком в Капитолий. Это быстрая прогулка, примерно в 20 минутах от того места, где я живу, и я очень дорожу ею. Но я пообещала своему парню, что вместо этого в тот день я доберусь до Капитолия на Uber, потому что он был обеспокоен протестующими, собирающимися вокруг здания, чтобы возразить против избрания президента Джо Байдена.

Я не очень беспокоился о насилии. Я склонен преуменьшать серьезность любого потенциально катастрофического события — мое планирование стихийных бедствий ужасно, потому что я всегда предполагаю, что все получится само собой. Но мой парень волновался, и мои друзья волновались, так что ладно, я буду осторожна. Я взял Uber и прибыл в офис Сената Дирксена вскоре после 9 утра.

Большую часть дня я находился на стороне Сената в Капитолии. Время от времени я покидал пресс-галерею Сенатского телевидения и радио, лабиринт без окон, спрятанный рядом с залом Сената, который служил рабочим местом для сетевых репортеров, и брал взгляд снаружи на протестующих, собравшихся за баррикадами на восточной стороне Капитолия. Из коридора на третьем этаже доносились крики «останови воровство». Это много злых людей , подумал я, в занижении года.

Мне было поручено сидеть в зале Палаты представителей, когда начались слушания дня, а затем вернуться в Сенат, когда обе палаты начали заседание, чтобы рассмотреть возражения против подсчета голосов Коллегией выборщиков Аризоны.

Это был уже странный день. Прежде всего, я въехал в Капитолий в маске KN95, потому что, о да, мы все еще находимся в эпицентре разрушительной пандемии. Но кроме того, события дня были какими угодно, но только не нормальными.

Большое количество республиканцев стремились отменить результаты выборов и возражали против подсчета голосов Коллегией выборщиков в нескольких штатах, несмотря на то, что доказательств мошенничества на выборах практически не было. Федеральные судьи, многие из которых были назначены президентом, отклонили десятки дел кампании Трампа, оспаривающих результаты выборов. Ни президент, ни его кампания, ни поддерживавшие его законодатели не представили законных доказательств каких-либо правонарушений.

Но 6 января республиканские сенаторы и представители, тем не менее, пытались отменить результаты выборов, чтобы успокоить человека, который не хотел признать, что он проиграл, и удовлетворить ту непоколебимую базу сторонников, которые цеплялись за каждое его лживое слово о выборах. .

Я знал, что являюсь свидетелем истории, что я наблюдаю, как демократические институты бросают вызов и, возможно, даже напрягаются до предела. Я еще не знал масштабов.

К полудню я болтался в галерее печати Сената. Я оставил свой рюкзак, наполненный закусками и зарядными устройствами, в радио- и телегалерее, наивно полагая, что смогу вернуться, когда мне понадобится.

Я писал свое электронное письмо с последним набором наблюдений, когда бунтовщики захватили здание. Это письмо осталось в моих черновиках, омраченное событиями следующих нескольких мгновений. К этому моменту до меня дошли слухи, что Капитолий заблокирован, а офисное здание Палаты представителей эвакуировано, но я мало что знал.

«Проще говоря, атмосфера в камере невероятно странная», — написал я в своем неотправленном электронном письме. «Протестующие захватывают баррикады снаружи. Но внутри зала Сената это как другой мир, защищенный от внешнего вмешательства толстыми стенами и камерами C-SPAN».

«Существует крайний диссонанс между настроением снаружи здания и внутри Капитолия. Возражающие сенаторы ведут себя так, как будто это обычный бизнес, — продолжил я.

Когда я закончил писать эти слова, из зала Сената вышел Пол Кейн из Washington Post. «Пенс ушел!» он крикнул. Он пробежал через остальную часть галереи, выкрикивая свое сообщение, Пол Ревир из прессы Капитолийского холма.

Я предположил, что демонстрации снаружи, должно быть, стали слишком шумными, и Секретная служба удалила вице-президента Майка Пенса из предосторожности. Вместо того, чтобы отправить свое более подробное электронное письмо с описанием настроения в камере, я отправил электронное письмо в 14:14. со строкой темы «Пенс ушел».

«Пенс покинул зал Сената, возможно, по соображениям безопасности. Нас запирают в пресс-центре», — написал я. Измученный полицейский Капитолия только что приказал персоналу галереи Сената запереть двери.

Через несколько дней я узнал, что бунтовщики едва не проникли в зал Сената примерно в 14:14. Игорь Бобич из HuffPost снял видео, которое он написал в Твиттере в 14:16. , офицер полиции Капитолия Юджин Гудман, направляющий кричащих демонстрантов вверх по лестнице и прочь от зала Сената. Если бы Гудмана не было там, если бы он вместо этого не загнал бунтовщиков в коридор, где ждала другая полиция Капитолия, они, вероятно, вошли бы в камеру тогда, серьезно подвергая опасности Пенса, около 100 сенаторов и репортеров на балконе.

Вскоре после того, как я отправил электронное письмо о Пенсе, сотрудники кричали остальным из нас, все еще сидящим в галерее, что нам нужно попасть внутрь камеры. Я колебался, не желая оставлять свой ноутбук и телефон, пока я был заперт. Я импульсивно схватил свой ноутбук и побежал к двери как раз в тот момент, когда они запирали ее. Я протиснулся через дверь на балкон, получив синяк, когда он ударил меня.

Это было около 14:16. Я отправил электронное письмо своим редакторам в 14:17. со строкой темы: «Мы заперты в зале Сената». Сотрудник галереи Сената кричал, чтобы я убрал компьютер и телефон. Я умолял их, говоря, что мне нужно, чтобы мои редакторы знали, что происходит. После нескольких мгновений безвыходной ситуации я переместился в другую часть балкона, где незаметно вытащил свой телефон и начал рассылать письма своим редакторам.

В этот момент потекли тексты и сообщения от моей семьи, друзей и смутных знакомых. Вероятно, мне следовало немедленно связаться с мамой и моим парнем, сообщив им, что я в безопасности. Но даже тогда я не понимал, насколько это серьезно.

Мой парень был дома и смотрел, как бунтовщики захватили Капитолий. На самом деле я был в Капитолии и понятия не имел, как обстоят дела на самом деле.

Внутри камеры едва сдерживался хаос. Стояли сенаторы, некоторые нервно сбились в группы, многие говорили по телефонам. Полиция окружила помещение. В какой-то момент офицер крикнул, что сенаторам нужно отойти от дверей. Сенаторы слонялись вокруг, сбитые с толку или неспособные воспринять то, что сказал офицер. Сенатор Эми Клобучар сердито крикнула своим коллегам, чтобы они держались подальше от дверей.

«Выстрелы», — сказала она. 'Это серьезно.'

Я почувствовал, как слезы начинают щипать уголки моих глаз. Я отбросил их в сторону и глубоко вздохнул. Позже , сказал я себе. Вы можете почувствовать это позже. Прямо сейчас, вы должны работать.

Примерно через полчаса сенаторов внезапно эвакуировали. Они устремились к открытым дверям с одной стороны комнаты, как рыбы, пойманные течением. Сенатор Кори Букер, стоявший в хвосте этого исхода, посмотрел на репортеров в сенатской галерее и спросил, как у нас дела. Он сказал это небрежно, с улыбкой на лице.

«У нас все в порядке», — сказал я, мой голос, вероятно, был с оттенком истерии.

Сначала казалось, что сенаторов эвакуируют, но репортеры останутся в ловушке в зале.

'Что насчет нас?' Сотрудник галереи Сената крикнул полицейским, уведомив их, что репортерам и сотрудникам тоже необходимо эвакуироваться. Без сообразительности этого сотрудника мы, вероятно, оказались бы в ловушке в камере, когда бунтовщики вошли в нее всего несколько мгновений спустя.

Репортеров согнали с балкона и из пресс-галереи. Многие из нас направились к лестнице — той самой лестнице, которая была захвачена бунтовщиками, которых перенаправил офицер Гудман. Наверху лестницы был полицейский, который сказал нам подняться на лифте.

«Они на лестнице», — сказал он, имея в виду бунтовщиков. Я втиснулся в лифт с несколькими другими репортерами, включая Николаса Фандоса из «Нью-Йорк Таймс», который, к счастью, знал, что нужно нажать кнопку, чтобы обойти все остальные этажи, пока мы не попадем в подвал.

Мы наполовину шли, наполовину бежали за сенаторами по проходу между сенатскими подземными переходами. Полицейские попросили нас регулярно показывать наши значки и призвали нас сохранять спокойствие.

На пути к безопасному месту, где мы провели следующие пять часов, мы встретили двух ремонтников Капитолия.

— Вы эвакуируетесь? — спросил я их. Они выглядели смущенными и сказали нет. — Вам нужно эвакуироваться, — сказал я.

«Сейчас вам нужно выйти за запертую дверь», — сказала Кэтрин Талли-Макманус из переклички, которая бежала рядом со мной. На мгновение я удивился тому факту, что этих рабочих даже не уведомили об опасности.

(Возможно, стоит отметить, что большинство рабочих в комплексе Капитолия, включая тех двоих, которых я проходил, чернокожие. Многие из бунтовщиков были сторонниками превосходства белой расы, и один из них пронес через здание флаг Конфедерации.)

Сначала журналистов поместили в ту же комнату, что и сенаторов, но нас быстро перевели в своего рода приемную прямо снаружи. Я предполагаю, что сенаторы не хотели застрять с репортерами, которые, несомненно, задавали бы неудобные вопросы.

Потом я просидел на полу около пяти часов или чуть меньше. Это было попеременно скучно и ужасно. Сначала ходили разговоры о том, что сенаторов вывезут из Капитолия на автобусе, но эти планы быстро сошли на нет.

Репортеры сгрудились на полу, делясь зарядными устройствами и теми небольшими новостями, которые мы могли почерпнуть из Твиттера и подслушивать репортажи из раций офицеров. Мы все ахнули, когда увидели фотографии бунтовщиков в зале Сената через несколько мгновений после нашего ухода. Мы нервно наблюдали, как различные сотрудники правоохранительных органов в полном тактическом снаряжении приходили и покидали комнату и окружающие ее коридоры. Мы болтали. Мы писали электронные письма.

Я давал интервью для специального репортажа CBS News, сидя на полу. Мне казалось сюрреалистичным говорить о нападении, которое я только что пропустил, в то время как я сидел безопасно, хотя и неудобно, в безопасном месте.

Наверное, хорошо, что я чувствовал себя в такой же безопасности, как тогда. С каждым днем ​​я узнаю все больше о том, как близко я был к тому, чтобы стать свидетелем возможных убийств законодателей и о том, как репортеры стали мишенью бунтовщиков, и мне становится немного больше страшно. В то время я понятия не имел, что бунтовщики навесили вокруг здания петли, призывали к убийству законодателей и даже нападали на представителей прессы.

Когда я вернулся в комплекс Капитолия, я увидел слова «УБЕЙТЕ СМИ», написанные красным на двери.

В какой-то момент работники общественного питания Капитолия привезли еду сенаторам. Я был очень голоден — мой рюкзак с закусками все еще находился в радио- и телегалерее, — но я едва смог поесть, когда рабочие передали репортерам оставшиеся подносы с курицей и говядиной. Я написал своим коллегам в Палате представителей. Прежде чем их перевели в безопасное место, они забаррикадировались в комнате, а офицеры вступили в противостояние с вооруженными бунтовщиками прямо за дверью.

Вскоре после 17:00 президент отпустил своего видеообращение в твиттере называя бунтовщиков «особенными». Я с недоверием слушал, как другой репортер включил ее на своем телефоне. Как мог президент говорить, что он «любил» людей, осквернивших Капитолий, угрожавших убить законодателей, в том числе и его собственного вице-президента? Видео было удалено, но его сообщение осталось со мной.

Сенаторы время от времени выходили из своей комнаты, чтобы поговорить с журналистами. В какой-то момент сенатор Тед Круз вышел из большой комнаты и ненадолго вошел в наши владения. Джейсон Доннер из Fox News спросил Круза, лидера движения по возражению против результатов Коллегии выборщиков, чувствует ли он какую-либо ответственность за то, что произошло. Круз повернулся и снова вошел в комнату сенаторов, не ответив.

Около 19:00 нам сказали, что можно безопасно вернуться в Капитолий. Я и несколько других корреспондентов шел позади сотрудников, несущих бюллетени Коллегии выборщиков через Сенатское метро. Если бы быстро соображающая помощница не схватила бюллетени на выходе из зала, они, вероятно, были бы уничтожены бунтовщиками.

Пол Капитолия был известковым от израсходованных огнетушителей. Нам сказали не трогать перила, так как был применен слезоточивый газ. Но мой рюкзак в радио- и телегалерее был благополучно цел.

Я вернулся в галерею печатной прессы, ожидая повторного созыва Сената в 8 часов вечера. Нас ненадолго вытолкнули из комнат, когда прошла саперная бригада с очаровательной, но устрашающей немецкой овчаркой, которая нюхала бомбы.

«Почему нас пустили обратно в комнату, если ее еще не очистили от бомб?» — спросил репортер. Сотрудник галереи Сената сказал, что на самом деле нас не пустили обратно в галерею, но мы все вошли до того, как нас уведомили.

Настроение было мрачным, когда я снова вошел в комнату, отягощенный всем, что произошло. В редкой демонстрации двухпартийности законодатели по обе стороны прохода аплодировали Пенсу стоя после того, как он сделал краткие шаблонные замечания.

Я задавался вопросом, изменили бы события дня мнение сенаторов, если бы они теперь решили принять результаты Коллегии выборщиков. Некоторые, такие как сенатор Джеймс Лэнкфорд, действительно изменили свой голос в свете восстания. Но другие, включая сенатора Джоша Хоули и Круза, этого не сделали. Горстка сенаторов-республиканцев и большинство республиканцев в Палате представителей проголосовали за то, чтобы отменить волю избирателей в Аризоне и Пенсильвании.

Законодатели вернулись к работе, как ни в чем не бывало, как и я. Байден получил более 270 голосов выборщиков в 3:33 утра, закрепив свою победу. В конце концов я покинула Капитолий около 4 утра, и меня подобрал мой парень, потому что я не хотела садиться в машину с незнакомцем, чтобы ехать домой.

Несколько часов я думала о том моменте, когда сяду в машину своего парня и, наконец, ослаблю бдительность. Я ожидал, что разрыдаюсь. Но я этого не сделал. Это был изнурительный день, а события еще не пришли в норму. Я все еще функционировал, как будто все было нормально, когда я знал, что это не так.

Я спал 11 часов в четверг, с 5 до 16 часов. Я проснулась около полудня и попыталась собраться на работу, но легла на пол в гостиной и заплакала, понимая, что мне нужно больше сна. Поэтому я сообщил своему очень понимающему редактору и снова заснул.

Каждый день мы узнаем больше о том, что произошло, что почти произошло. С каждым днем ​​события 6 января становятся для меня все более реальными и ужасающими. Люди постоянно проверяют, спрашивают, как у меня дела, а я, честно говоря, не знаю. Иногда я в порядке, иногда мне хочется рыдать часами, иногда я просто хочу спать.

Как я уже сказал, я склонен преуменьшать травматические события, поэтому я несколько дней убеждал себя, что все не так уж и плохо. Мне очень повезло. Я не пострадал. Меня благополучно эвакуировали.

Мне приходилось неоднократно напоминать себе, что да, это было плохо. Это было ужасно. Это было ужасно. Это был один из самых странных дней в моей жизни.

Я вернулся в Капитолий 13 января, ровно через неделю после нападения на Капитолий, чтобы сообщить об историческом голосовании по импичменту Трампа во второй раз. Когда я вошел в здание, там были тысячи солдат Национальной гвардии. Проходя через Центр посетителей Капитолия, просторный комплекс, обычно заполненный туристами, я увидел сотни гвардейцев, лежащих на твердом мраморном полу с оружием в руках и дремлющих после долгой ночной смены.

Гвардейцы были дружелюбны и болтали с журналистами. Я слышал от нескольких гвардейцев, что это был их первый визит в Капитолий, и они рассматривали свое присутствие там как возможность посетить здание законодательного собрания страны.

В какой-то момент гвардеец спросил меня, каково это видеть, что на моем рабочем месте много тысяч солдат. Я честно сказал ему, что это было очень странно. Он спросил меня, чувствую ли я себя в большей безопасности с Национальной гвардией.

Я хотел сказать «нет». Я хотел сказать, что, увидев там гвардейцев, события прошлой недели стали более реальными, что я плакал в туалете пресс-галереи Дома, пройдя мимо них всех в центре для посетителей.

Но я этого не говорил. Я сказал ему, что да, я чувствую себя в большей безопасности, но меня беспокоит то, что означает их присутствие — что мы все еще можем быть в опасности.

«Не волнуйся», — сказал он, и я вдруг понял, что мы с ним, вероятно, одного возраста. «У нас есть это».